Правопорядок в рыночных отношениях с точки зрения либеральной экономики можно рассматривать как специфический товар или услугу, которые производит государство. В теории в условиях недофинансирования либо возникает дефицит продукта, либо качество его снижается. К этому в 90-е годы всегда апеллировали правоохранители, аргументируя увеличение бюджета своих структур. Проблемы недофинансирования остались. Из отчетности МВД РФ за 2025 год:
*«По итогам прошедшего года общее количество вакансий в МВД составило 212 тысяч, из них 186,5 тысячи — аттестованные должности. В первую очередь это ключевые службы ведомства: патрульно-постовая, уголовный розыск, участковые уполномоченные, следствие, дознание. Наиболее критическая ситуация — в районном звене территориальных органов МВД России. Есть райотделы, в которых полностью разукомплектованы отдельные подразделения… Текучесть кадров огромная. С 2020 года ушло 350 тысяч человек. Личный состав обновился фактически наполовину. Только в прошлом году вновь принято на аттестованные должности 58 тысяч человек, а уволилось 80 тысяч».*
Однако все последние два десятка лет идет снижение (!) традиционной преступности. И 2025 год не стал исключением, согласно той же отчетности:
*«Почти на 12% меньше совершено убийств, на 15% — умышленных причинений тяжкого вреда здоровью, краж — на 9%, мошенничеств — на 8%, разбоев — на **1**%, грабежей — более чем на 18%».*
И это цифры, которые невозможно получить за счет манипуляций с регистрацией преступлений для улучшения показателей отчетности (пресловутых «палочек»).
Объяснений происходящего несколько. Важнейшее — смена институционального подхода. Либеральная модель правопорядка подразумевает конкуренцию для создания качественного продукта. Конкуренция, по всем западным учебникам, — главное условие любого производства. В либеральные 1990-е годы появилось большое количество частных охранных предприятий, внутри МВД разные подразделения работали по одной тематике, а кульминацией стало создание вне министерства федеральных служб по миграции (ФМС) и по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН), проблематикой которых продолжали заниматься и в МВД.
Создание конкуренции между государственными структурами в борьбе с наркоторговлей привело к печальным результатам. Вот как об этом написали спустя пять лет после ликвидации ФСКН в «Вестнике Сибирского юридического института МВД России» (авторы О. А. Бойко, С. Л. Панов, А. А. Урусов — все трое офицеры МВД):
*«Соперничество между службами и их руководителями нередко фактически выливалось в крупные «ведомственные войны» (прежде всего на региональном и местном уровнях): дублирование функций, присвоение результатов деятельности «партнеров», возбуждение уголовных дел в отношении сотрудников смежных ведомств, умышленное допущение утечки оперативной информации «коллег» и т. д. В ходе рассмотрения уголовных дел в судах выявлялись факты подстрекательства со стороны сотрудников ФСКН России к совершению наркопреступлений, а также нарушения ими Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности».*
*Имелись факты преследования со стороны сотрудников ФСКН России за торговлю веществами, не входившими на тот момент в списки сильнодействующих и наркотических средств. В последние несколько лет перед расформированием ФСКН России в определенной степени «скатилась» к преследованиям, направленным против «рядовых» потребителей наркотиков, существенно нагружая тем самым судебную систему, и имела крайне низкий коэффициент полезного действия с точки зрения выполнения своей прямой обязанности — изъятия наиболее опасных наркотиков из незаконного оборота, а также противодействия наркобизнесу. Кроме того, ФСКН России искусственно завышала масштабы наркопреступности (объемы изъятых наркотиков) для получения дополнительного финансирования из бюджета.»*
В «Вестнике» не упомянули, что при ликвидации ФСКН в 2016 году на теневом рынке Москвы произошел всплеск стоимости наркотических веществ. Аналогично складывалась ситуация и с незаконной миграцией. Конечно, так стало не сразу. Служба, на милицейском жаргоне названная «госкомдурью», изначально ликвидировала прорыв в борьбе с наркотрафиком. Но по прошествии нескольких лет возникла уже описанная неприглядная картина. Однако набиравшая обороты со второй декады столетия суверенизация страны неизбежно привела к реформе правоохранительной системы. Смена милиции на полицию сопровождалась изменением социального предназначения министерства. Вместо оказания услуги по обеспечению правопорядка сотрудники стали служить стране, борясь с преступностью.
Главный недостаток «либеральной милиции» — культ конкуренции ради производства качественных услуг — начал сворачиваться. Поэтому при недостаточных и численности, и финансировании происходит существенное повышение эффективности. Кроме того, «недокомплект» фактически сводит на нет и возможную конкуренцию внутри полиции.
Возрожденная идея «служения» вместо «предоставления услуги» позволяет привлечь к охране порядка самодеятельные объединения граждан, в первую очередь молодежь, по аналогии с тем, что раньше называлось ДНД — добровольными народными дружинами.
Это может стать новым социальным проектом по увеличению плотности общества — созданию социальных связей между волонтерами правопорядка по месту жительства (а не по месту работы, как это было при коммунистах). Когда соседи знакомы друг с другом, уменьшается количество квартирных краж, коммунальных мошенничеств, домашнего насилия… Это новая конструкция правопорядка. Остаётся главное наследство социализма — учёт эффективности работы «в палочках», соотношении раскрытых и зарегистрированных преступлений. От неё отказывались в нулевых, но вынужденно вернулись по многим объективным причинам. Главный негатив такой системы — это незаинтересованность на
«земле» в регистрации труднораскрываемых преступлений. Не ликвидируя эту систему измерения эффективности работы полиции, можно было бы её дополнить оценкой на основании опроса населения. Коэффициент социального одобрения работы отделения полиции, вероятно, будет предсказуемо низким, но одинаково заниженным у всех отделений «на земле». Но он не сможет быть одинаковым
Конечно, и продажа услуг правопорядка осталась. Но она стала не рыночной, а величиной, определяемой затратами государства, и в этом смысле перестала быть услугой. Её предоставляет созданная Росгвардия, значительно потеснившая ЧОПы. Несмотря на существенное удорожание договоров на обслуживание, такая мера внесла существенную лепту в укрепление правопорядка. Проще говоря, многие предприниматели освободились от пресловутого «крышевания», когда основные деньги передавались не по договорам, а налом. Это изменение конструкции социальной архитектуры правопорядка существенно снизило угрозу оргпреступности и возможности её легализации, в том числе и в госструктурах.
Однако либеральная концепция, рассматривающая правопорядок как «продукт», может существенно помочь в ограничении другого типа преступлений, непосредственно не угрожающих жизни, здоровью и кошельку рядовых граждан, а связанных с возникшими рыночными отношениями.
Как работает такой подход:
- Наличие спроса. Бизнесу нужна предсказуемость, защита собственности и честная конкуренция. Без этого риски слишком высоки, а сделки становятся невыгодными.
- Производственные затраты. Создание правопорядка требует ресурсов — содержания судов, полиции, законотворческих органов и разработки цифровых систем контроля.
- Потребительская ценность. Качественный правопорядок снижает трансакционные издержки (затраты на поиск информации, проверку партнёров и суды). Чем выше порядок, тем эффективнее работает рынок.
- Конкуренция. На глобальном уровне страны конкурируют за капитал. Инвесторы «покупают» правопорядок той страны, где правила прозрачнее, а защита прав надёжнее. То же касается и субъектов федерации.
При таком подходе коррупция в госаппарате и неэффективность судов — это производственный брак, который делает национальную экономику неконкурентоспособной. Для борьбы с производственным браком была введена чрезвычайная мера, как когда-то на заводах и фабриках в СССР, — «госприёмка», независимая от дирекции. Так начал работать Следственный комитет, получив самостоятельность от Генеральной прокуратуры в 20 1 году. Парадоксальным образом независимость СК сделала из него «территорию либерализма» среди силовых структур государства. Во многом это определилось и происхождением от Генеральной прокуратуры, ещё со времён Петра I (с 1722 года) призванной следить за исполнением действующих законов. Подчинённость поменялась, но ментальность сохранилась.
Борьба с коррупцией — это новый вид правоохранительной работы, который из теоретических рассуждений в учебниках стал переходить в практическое русло.
В отчётности Следственного комитета РФ за 2025 год приведена статистика:
*«В суды было направлено 14 200 дел о коррупции, из которых 555 связаны с организованными группами и преступными сообществами. Среди обвиняемых 617 лиц обладали особым правовым статусом. В их числе — 308 депутатов и глав муниципальных образований, 20 депутатов региональных законодательных собраний, 58 руководителей органов предварительного расследования и следователей, а также 13 работников прокуратуры».*
Президент страны, в свою очередь, отметил увеличение количества преступлений коррупционной направленности на 12,3% в 2025 году.
Всё это не означает, что прав был Н. М. Карамзин, как-то сказавший П. А. Вяземскому (а тот записал): «Если бы отвечать одним словом на вопрос: что делается в России, то пришлось бы сказать: крадут». Просто в России за это начали наказывать. Для Запада «откатная экономика» стала методом управления постлиберальным обществом, поэтому случаи разоблачений коррупционеров связаны только с борьбой за власть и направлены против оппонентов, её не получивших или утерявших. Так начиналось «дело Эпштейна», дела против Саркози, Марин Ле Пен и прочие... Действующие госчиновники — вне зоны критики. Простое доказательство этому — оборонные бюджеты России и США. Военный бюджет России в номинальном выражении (по рыночному курсу валют) меньше военного бюджета США примерно в 7 раз. При сравнении по паритету покупательной способности (зарплаты военных и стоимость техники внутреннего производства в России значительно ниже, чем в США) разрыв сокращается до 2,5 раза. При этом соблюдается военный паритет. Очевидно, что бюджетные траты уходят не только на голливудский пиар, но и на грандиозные откаты. Скандалов по этому поводу много, а отставок (не говоря уже об арестах!) среди американских генералов значительно меньше. Если они вообще есть. Такая же картина и в НАТО, и в европейских государствах, связавшихся с открыто коррупционным киевским режимом.
Нарушение закона всегда тесно связано с наказанием. Уменьшение числа насильственных преступлений сказалось и на количестве заключённых в России. В 90-е годы их численность превышала 1 миллион человек. В нулевые она снизилась до 800 тыс. человек, в следующее десятилетие — до 700 тыс. В 2023 году в местах лишения свободы отбывали наказание 433 тыс., а в 2025-м — 313 тыс. человек. Очевидно, что снижение численности связано не только с действующей амнистией и возможностью заключения контракта с МО для участия в СВО, как это утверждают на сайте Федеральной палаты адвокатов.
С моей точки зрения, это прямое следствие отказа от леволиберальной концепции применения наказания и возврата к системе, ставшей прямой преемницей советской, согласно которой содержание заключенных не только экономически рентабельно, но и является отраслью национальной экономики.
В стране идет возврат к дореволюционным традициям. Историк права Ф. А. Кудрявцев называет 1691 год датой возникновения в России каторги как особого вида наказания по европейскому образцу. Широко применять такой вид наказания стали при Петре I. Но речь шла о нескольких тысячах человек со всей империи на строительстве Санкт-Петербурга. И за последующие две сотни лет их число не сильно увеличилось. В чем мог быть смысл подневольного труда, когда подавляющее большинство русских было крепостными? В Российской империи в 1913 году в местах лишения свободы находилось 194 418 человек, а к началу Февральской революции 1917 г. (к моменту амнистии А. Ф. Керенского) — 152 052 арестанта. Из них общая численность осужденных к каторжным работам составляла 36 337 человек («Ведомости уголовно-исполнительной системы», № 9, 2013 г.). Для остальной части заключенных при царском режиме труд был строго регламентирован. По распоряжению смотрителей они могли привлекаться в порядке очередности к работам по хозяйственному обслуживанию арестного дома. Вне его заключенные могли использоваться только по их желанию и только на общественных, но не частных работах. В камерах можно было трудиться на нужды самих арестантов. Труд не был рентабелен. На содержание мест лишения свободы, то есть на исполнение наказания, выделялось казенное довольствие.
Как тут не вспомнить анекдот про Александра III. Ему доложили, что в трактире один солдат напился и начал кричать, что ему плевать на царя, и в доказательство этого подошел к портрету самодержца и плюнул на него. За оскорбление государя пьяницу должны были отправить в тюрьму. Император был крайне возмущен этим: ему придется содержать этого дурака в крепости несколько лет за счет казны! После чего наложил резолюцию на дело:
1. Дело прекратить, а самого виновного выпустить.
2. Передать дураку, что я на него тоже плевал.
3. Мои портреты в кабаках и трактирах больше не вешать, чтобы не давать повода для подобных случаев.
Принципиально изменилась ситуация с созданием в СССР системы ГУЛАГа. Численность заключенных в трудовых лагерях в период с 1930-х до начала 1950-х годов составляла 2,5– 2,7 млн человек. Это была целая отрасль народного хозяйства, от которой отказались еще в советское время, но содержание системы наказаний вплоть до правления М. С. Горбачева оставалось за счет самих наказуемых.
С окончанием холодной войны пенитенциарная система США незаметно приняла гулаговскую эстафету и стала высокодоходной отраслью. Это было спроектированное изменение системы наказаний. Высокодоходными стали не только строительные подряды на сооружение мест лишения свободы или сдача в аренду частных тюрем, но и подневольный труд в них. Со времен президента Билла Клинтона численность заключенных начала системно увеличиваться и составила в XXI веке более 2 млн человек. Почасовая стоимость труда в них на порядок ниже установленного минимального размера оплаты труда для свободных граждан. За отказ от работы следует наказание.
Как написал «Лефт Бизнес Обзервер», тюремная индустрия США производит 100 % всех военных касок, форменных ремней и портупей, бронежилетов, идентификационных карт, рубашек, брюк, палаток, рюкзаков и фляжек.
Помимо военного снаряжения и обмундирования, тюрьма производит 98 % рынка монтажных инструментов, 46 % пуленепробиваемых жилетов, 36 % бытовой техники, 30 % наушников, микрофонов, мегафонов и 21 % офисной мебели, а также авиационное и медицинское оборудование и многое другое — заключенные занимаются даже дрессировкой собак-поводырей для слепых.
При этом бюджет выделяет на содержание каждого заключенного в среднем по стране около 65 000 долларов ежегодно. Весь же доход от труда арестантов идет частным компаниям. По статистике, две трети заключенных в США совершили ненасильственные преступления, а 60 % из двух миллионов заключенных по всей стране страдают психическими расстройствами.
Американский постлиберализм создал капиталистический ГУЛАГ с одной особенностью: подавляющее большинство заключенных — это чернокожие или латиноамериканцы. Фактически можно говорить о неорабовладельческой системе (согласно Прокламации президента А. Линкольна, было освобождено около 3,1 млн рабов).
Объективно это преступление — за счет государства заставлять людей бесплатно трудиться, а всю прибыль передавать частным компаниям по собственному выбору. Российская пенитенциарная система едва не пошла по аналогичному пути развития. Однако после «нулевых» масштабная тюремная индустрия стала сворачиваться на фоне публикаций о коррупционных скандалах в руководстве ФСИН и реальных арестов.
Складывающаяся ситуация выглядит оптимистично, хотя руководство ФСИН жалуется на нехватку кадров (23 % от общей численности) и заброшенные зоны. Сейчас есть два основных инициатора новых законов по изменению системы наказаний — Верховный суд и Правительство. Инициативы первого направлены на гуманизацию наказания, второго — на усиление ответственности за антигосударственную деятельность.
Антигосударственные преступления всегда карались значительно строже, чем все остальные. Ведь их последствия могут унести жизни десятков миллионов, и наша история — тому свидетельство. Суверенизация требует защиты от внешних посягательств. Но усиление ответственности пока выражается только в увеличении сроков традиционных наказаний.
Если же говорить о гуманизации, то это направление лишь совершенствует существующую систему наказания и заключается в:
- Замене суровых мер более мягкими;
- Уважении достоинства личности осужденного, отказе от пыток и унижений.
- Помощь в возвращении в общество, адаптация.
- Уменьшение применения тюремных сроков за нетяжкие преступления.
- Обеспечение достойных бытовых условий в местах лишения свободы.
- Учет личности правонарушителя, а не только тяжести деяния.
- Амнистия или прощение за правонарушения, не несущие большой угрозы.
Необходимо конструировать и новые методы наказания, отменяя архаичные. Кто этим должен заниматься? Любая система не может реформировать себя изнутри из-за институциональной инерции и того, что люди, обладающие властью (рычагами влияния), извлекают выгоду из текущего положения дел и сопротивляются любым изменениям, которые могут лишить их статуса или ресурсов. Это касается не только людей в погонах, но и судей, адвокатов, репортеров криминальной хроники...
Среди значительной части политиков (депутатов) на когнитивном уровне распространено представление о необходимости мести за совершенное преступление, а не наказания. Главный показатель такого взгляда — это многочисленные стенания о применении смертной казни. Следовательно, на эту категорию как на политических популистов рассчитывать тоже не приходится. Они не смогли даже принять решение о применении химической кастрации на добровольной основе (!) для реабилитации насильников…
Очевидно, необходимо привлечение людей, способных конструировать ситуацию без полученной профессиональной деформации. Ведь ГУЛАГ проектировали революционеры, прошедшие царские тюрьмы.
Сейчас самое парадоксальное — то, что все понимают несовершенство системы. Практически каждое исследование о местах лишения свободы утверждает, что для впервые туда попавших они становятся школой на пути в уголовную среду. Так зачем государство отправляет туда осужденных, укрепляя воровскую среду?
Следовательно, необходимо конструировать новые формы наказания, исключающие посвящение в преступное сообщество. Но, несомненно, страх перед наказанием должен оставаться. Однако концепция страха со временем меняется. Средневековые виды наказания выделялись публичными физическими страданиями, выжиганием клейма и нанесением увечий. От них отказались по мере развития цивилизации, хотя публичное сжигание на костре, колесование, забивание кнутом должны были внушать больший ужас, чем работа исполнителя в секретном помещении пересыльной тюрьмы.
О проработке этой концепции можно было в докладе Генпрокурора России Совету Федерации в апреле 2026 года
*Пресекались попытки чиновников избежать наказания и уволиться по собственному желанию до начала проведения проверки. По искам прокуроров суд изменил формулировки увольнения на утрату доверия для трехсот должностных лиц.*
*Казалось бы, такая запись должна стать для коррупционеров «черной меткой», исключить повторное поступление на государственную службу, однако соответствующего запрета в законодательстве нет. Считаю, этот пробел нужно устранить.*
При этом надо учесть, что не только сокращение числа находящихся в колонии, но и последняя действующая амнистия убедительно показывают наличие большого позитивного потенциала у значительной части осужденных.
Возможно, лишение свободы с отправлением «на зону» должно перестать быть основным видом наказания. Необходимо когнитивное воздействие на преступника для его изменения. Нужно перепрограммирование преступного психотипа. И это может быть уже не помещение в изолированное сообщество таких же, как он, для коллективного страдания в отсутствие свободы.
Сейчас всё большее распространение получают ненасильственные преступления, связанные с информационными технологиями или использованием служебного положения (хакерство и взяточничество). Для таких лиц может быть крайне тягостен запрет на работу в интернете или занятие административных должностей, конфискация имущества и заработка, направление в поселения с суровыми климатическими условиями…
Отбывшим наказание, во избежание рецидива, необходима помощь в социальной адаптации и предоставление работы. В качестве альтернативы можно было бы предложить забытое со времён Средневековья клеймение, по которому сразу определялся бы бывший преступник. Разумеется, речь идёт об электронном сопровождении личности, а не о раскалённом тавре на лбу. Публичность личной информации, при которой отметка о судимости становится элементом наказания, вряд ли придаст такой личности ореол романтичности и скорее предостережёт от преступных деяний как в отношении окружающих, так и самих осуждённых. Возможность отслеживать любого осуждённого по электронным браслетам позволяет перевести заключённых на отбывание наказания по месту жительства — это уменьшит затраты государства и будет способствовать гуманизации условий содержания. Но при этом жизнь преступника должна перестать быть приватной. Отсутствие «личной жизни» и раскрытие личных данных — это, несомненно, наказание. Причём помещение осуждённого, отбывающего наказание «дома», под постоянно работающие и доступные широкому кругу лиц видеокамеры также может стать частью публичного отбывания наказания. Возможно, их досуг следует заполнять телесериалами о раскрытии преступлений и неминуемом наказании за криминал… Впрочем, может быть, последнее и слишком жестоко, но, безусловно, должно формироваться чувство вины за совершённое преступление. Совершенно необходимо за время наказания продемонстрировать бесперспективность повторного совершения преступления и невозможность вновь избежать ответственности.
Все это не то, что следует немедленно внедрять. Это необходимо публично обсуждать. Ибо многие адвокаты фактически приравнивают помещение подозреваемого в СИЗО к оказанию физического воздействия на подследственного. А как говорят и сами оперативники, «так с ним проще работать». И человеку становится заманчиво оговорить себя, заключить сделку со следствием, получить минимальное наказание и покинуть СИЗО. И уже на свободе рассказывать о своей невиновности. Увы, явка с повинной (тот же самооговор) остается главным аргументом следствия. А единственным интересом потерпевших априори считается наказание виновного, а не возмещение нанесенного ущерба. Латентная же преступность вообще не отражается в уголовной статистике.
Силовая архитектура; Модель правопорядка; Пенитенциарная система; Социология наказания; Институциональная реформа; Коммерциализация безопасности; Гуманизация наказания
